ace1962 (ace1962) wrote,
ace1962
ace1962

Российские нравственные традиции до 1917 года

Оригинал взят у philologist в Российские нравственные традиции до 1917 года
Из книги: Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд Первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2010. - 367 с. - Гл. 1. Российские нравственные традиции до 1917 года


Невозможно понять нравственную и духовную культуру последних десятилетий СССР без рассмотрения идей и практики, существовавшей до 1917 г. Некоторые пункты придется пояснить специально, — иначе события конца XX столетия выпадут из культурного контекста. Некоторые обычаи, веками существовали в России и на Руси. Они — часть русской духовной культуры и отличаются прочностью и постоянством. Характерная черта русского народа в течение всей истории — стремление к нравственным идеалам. В конце XIX в. духовный поиск породил две великие традиции. И той и другой присущ аскетизм. Обе традиции были достаточно прочны, они сформировали два «стиля жизни» русского человека. Первая традиция — монашеская, а точнее исихастская. Исихазм пришел в Россию из православной Византии (но его истоки — еще глубже). Вторая традиция — светская. Это морализм русской интеллигенции, который развивал некоторые идеи Просвещения. Дополняла эти два интеллектуальных течения русская литература (в советскую эпоху книги стали воспринимать как силу, формирующую нравственность человека и питающую его ум). Политические, экономические и социальные факторы должны быть также приняты во внимание.



Как русские понимают слово «совесть», и с чем они его ассоциируют? Здесь ведущую роль играют язык и религия. Этимология очень важна: ведь главный выразитель идеи «совести» сам русский язык. Как мы помним, большевики критиковали российское самодержавие. Русский язык они считали своим помощником. Поэт-диссидент Иосиф Бродский (в 1964 г. он был привлечен к суду — и это был переломный момент для роста диссидентского движения) писал: «Ни одна цивилизация не вечна. В жизни каждой наступает момент, когда центры, которые прежде связывали ее воедино, бессильны. От распада ее удерживает язык. Язык, а не легионы». Так вот, «нравственный лексикон», накопленный Россией в прошлом, пережил советскую эпоху. Мировоззрение диссидентов и реформаторов многим ему обязано.

Свой «нравственный лексикон» Россия почерпнула из православной Византии, а, говоря обобщенно, его основа — греко-римская цивилизация (из которой выросла Византийская империя). Русское слово «совесть» пришло из церковно-славянского; это перевод упомянутого греческого synedeisis. На византийское понимание этого слова повлияли стоики (напомним, «естественный закон» — один из постулатов Стой). Это подтверждает кодекс Юстиниана (534 г. н. э.) — основа византийского законодательства. Дать определение понятию «совесть» поможет нам Цицерон. Он говорил, что латинское conscientia — это «знание того же самого или совместное знание вместе с кем-то», то есть осведомленность человека о нрав¬ственной стороне собственной жизни или его способность оценивать себя с точки зрения нравственности. Иными словами, «совесть» — такое состояние, словно что-то или кто-то еще, кроме самого человека, знает о нем все. Русское слово «совесть» сродни латинскому conscientia. Префикс со- значит «заодно с...» или «вместе с...», а корень -вест- вариация -вед- («ведать», то есть «знать»). Сложенные вместе, эти морфемы имеют цицероновский смысл («знать то же или знать вместе с кем-то»).

Кроме слова «совесть», культурный резонанс получили слова «правда» и «истина». «Истина», писал философ и богослов Павел Флоренский, сродни определениям, которые характеризуют слово «правда». Например, прилагательное «настоящий» — и тут же «истый», «истинный», «истовый». Флоренский обращает внимание на то, что существительное «истина» связано с глаголом «быть» (т. е. «есть», «существует»). По Флоренскому, оно не лишено некоего онтологического содержания, хотя означенные смысловые связи давно стерлись. Русское слово «правда» (синоним «истины») многозначно и вызывает целый ряд ассоциаций. Николай Бердяев (статья в сборнике «Вехи», 1909 г.), сопоставляет два сложных понятия, которые равно относятся и к существительному «правда», и к существительному «истина»: «философская истина» и «интеллигентская правда». «Правда», по Бердяеву, имеет более бытовой, практический смысл. Русской интеллигенции, полагал Бердяев, нужно с большим уважением относиться к «истине» — слишком уж утилитарно она ее рассматривает. Бердяев подчеркивал, что интеллигенции необходимо четко разделять философское и практическое наполнение слова «правда». Примечательно, что интеллигенция все-таки нашла способ сочетать слово «правда» и понятие «философская истина» в выражении «правда-истина». Так был изобретен третий, «комбинированный» смысл. К тому же была формализована связь между «правдой» и «правосудием» (понятие «правда-справедливость»). Иначе говоря, интеллигенция постаралась объединить высокую теорию с возможностью практического использования. Большевики тоже попытались насильственно наполнить слово «правда» желаемым содержимым; его даже вынесли в заглавие газеты, издаваемой большевистской партией. Однако в течение всей советской истории смысловые границы этого слова остались нерушимыми; «правда» по-прежнему взывала к философии и даже к религии. Именно это слово в 1974 г. избрал Солженицын как похвалу честному человеку. Хороший человек, несмотря ни на что, «живет по правде».

Словарь русской нравственности содержит еще одну специфическую пару: «ложь» и «вранье». Мы наблюдаем частичное совпадение смыслов, однако «ложью», как правило, обозначают нечто более масштабное, более значительное, и серьезное. «Жить не по лжи!», пишет Солженицын. Вообще, так как в советской России отношение госу¬дарственной системы к человеку трудно назвать честным, ложь — это образ мыслей. Слово «вранье» обычно не распространялось на высокие материи. Леонид Андреев, автор очерка «Всероссийское вранье», утверждает, что русским людям вообще не по силам настоящая «ложь» — не хватает таланта. Зато вранье лезет из земли там и сям. «Как родная осина, — пишет Андреев, — оно появляется всюду, где его не звали, и заглушает другие породы». Достоевский отмечает преобладание «вранья» в «Дневнике писателя» за 1873 г. Лживость, говорит писатель, до того повсеместна, что люди уже почти и не замечают, что лгут. Еще бы: ведь правда так прозаична и банальна. Допустим, это так. Привычка не открывать прилюдно свое истинное лицо, вырабатывалась более двухсот лет.

Следующая пара понятий — «мораль» и «нравственность». В со¬ветскую эпоху некоторые писатели употребляли слово «мораль» для обозначения чьих-либо субъективных воззрений на «нравственность» (а «нравственность» — ценность объективная). В конце концов раз¬личие между этими словами не такое уж четкое, на практике советские писатели использовали их как взаимозаменяемые. Кто-то из них заметил, что русская «мораль» и русская «нравственность» отличаются друг от друга примерно так же, как Moralitat и Sittlichkeit Гегеля. В формировании русского восприятия морали религия была важна не меньше, чем язык. После принятия Русью православия (при Владимире, около 988 г.), страна продолжила свое развитие в рамках восточного христианства. Отдельные темы приобрели исключительное значение для духовной культуры Руси. Считалось, например, что невзгоды и страдания благотворны для верующего. Идея о пользе страданий имеет богатое наследие в русской культуре. Одно из воплощений этой идеи — непротивление злу. (Это направление зародилось на Руси в первые века христианства и с тех пор развивалось, принимая новые обличия.) Русь узнала «мучеников». Очень скоро появился и первый пример русского мученичества. В 1015 г. князья Борис и Глеб отказались сопротивляться старшему брату князю-убийце Святополку и кротко и добровольно приняли смерть. По мнению богослова Георгия Федотова, в тот момент на Руси появился особый, не совсем обычный взгляд на путь христианского спасения. У людей появилось желанию подражать Христу, точнее Его смирению, самоуничижению и добровольной жертвенной смерти.

Духовная жизнь русских всегда была сопряжена с неким потусторонним, мистическим миром. Она тесно соприкасалась с монашеством. Хотя в раннем русском христианстве были сильны социальные тенденции, с XIV в. между мистическим и социальным началами обозначились расхождения. В XIII и XIV вв. споры вокруг исихазма завершились победой исихастов, исповедовавших созерцательность и духовное познание. Исихазм был укоренен в духовной практике восточно-христианского монашества IV в. Монахи, предпочитающие жить не с монастырской братией, а в полном уединении, назывались исихастами. В их натуре было безмолвие и спокойствие (как принцип жизни, поведенческая техника).

Обязанность исихаста — «умное делание» и «Иисусова молитва». Исихасты верили в возможность мистического познания Бога. Мирские интересы и стремления отвергались. Ключевая фигура исихазма — афонский монах Григорий Па-лама (1296-1359); благодаря Паламе это направление окрепло и стало одним из общехристианских «мировоззрений». В России дух исихазма укрепил Сергий Радонежский. Мистики, уходящие жить в леса (как правило, в северных областях), были исихастами, они проповедовали бедность, молчание и непрестанную молитву. Существует и такое мнение: центральная мысль исихастов (личная вера и возможность общаться с Богом, не прибегая к посредникам) — это в своем роде «восточно-христианское предвосхищение протестантизма».

В первые десятилетия XVI в. русская православная Церковь разделялись на два крыла. Для «стяжателей» религия — деловая практичность и поощрение деятельности церкви «в миру». «Нестяжатели» придерживались исихастской традиции. «Стяжателей» представлял Иосиф Волоцкий, «нестяжателей» — Нил Сорский. Церковный раскол совпал с политическими пертурбациями: при Иване III и Василии III шла борьба за подчинение государству церковных земель. Победа осталась за «стяжателями» — Нила и его последователей обвинили в отступничестве. После этого почти двести лет — до начала XVIII в. — исихастское движение было катакомбным. Возрождение исихазма связано с изданием «Добротолюбия», русского перевода «Филокалии». Это собрание аскетических и мистических текстов некогда было составлено Никомедом Агиоритом и Макарием Коринфским; перевод на церковно-славянский выполнил монах Паисий Величковский (Украина, 1793). Позднее появилось два перевода на русский язык (Феофан Затворник, 1857 и 1883).

Идейное ядро «Филокалии» — «совесть». По Стефану Томасу, греческое syneidisis в «Филокалии» понималось как непременная составляющая nipsis (vhpu;), т.е. очищения (точнее, полного очищения). Здесь понятие syneidisis — вовсе не способность безошибочно различать плохое и хорошее, руководствуясь гласом Божьим, как пишут западные писатели-богословы Хатчесон, Батлер и Ньюмен. Syneidisis — составляющая «особой поведенческой концепции, аскезы (так называют упорную духовную борьбу, которая необходима для общения с Богом)». Syneidisis никак не проявляется в мирской жизни; нельзя сказать, что это ни от чего не зависящие качество человеческой души (т. е. способность всегда распознавать справедливость). «Филокалия» учит стремлению к божественному общению: филока-лическая «совесть» уязвляет человека, пока он, стремясь к совершенствованию, колеблется между тем, что он есть, и тем, чем он должен стать. В этом случае иногда он чувствует katanixis «уколы совести».

Совесть (в виде syneidisis) исполняет в «Филокалии» разные роли. Филотимей Синайский называет совесть «чистотой сердца» и «зеркалом души». Петр Дамасский пишет, что она есть «не приобретенное знание». По Петру Дамасскому, совесть дана от природы, она дарована нам Богом. Марк Аскетик полагает, что совесть — наша «природная книга» и что «чистую совесть обретают в молитве, а искреннюю и ис¬тинную молитву в совести». Некоторые мыслители-аскеты считали, что человек не может действовать противно совести, не переживая при этом душевной борьбы. «Если мы идем против совести, — говорит Исайя Отшельник, — она покидает нас. И тогда мы оказываемся в руках недругов наших, и они уже не отпустят нас от себя».

Согласно Дорофею Газскому, когда Бог сотворил человека, Он вдохнул в него искру Божию; она источала сияние, и человек видел, что хорошо, а что плохо. После грехопадения искра была погребена внутри человека. Но божественное откровение, явленное в заповедях и пророках, и воскрешение Христа укрепляют людей, и они вновь обретут искру-совесть (в том случае, если последуют откровению). Учение Дорофея, по Стефану Томасу, содержит основополагающие элементы восточно-православной совести (а точнее, элементы восприятия совести восточным православием):
[По Дорофею], «...совесть — врожденная способность различать добро и зло. Однако из-за несовершенства человеческой природы (по причине первородного греха) совесть погружена во мрак, и чтобы извлечь ее на поверхность, потребовался божественный Логос (Христос). Но даже после принятия истинной вере, syneidisis по-прежнему осталась темной, свет веры не коснулся ее. Приход к жизни по вере Христовой — скорее нескончаемая, полная драматизма череда: грехопадение — покаяние — смерть — воскресение, а не определенный, фиксированный момент».

Победа «стяжателей» (нач. XVI в.) приблизительно совпала с зарождением в России мессианской идеи. Выражение «Москва — третий Рим» впервые произнес Иван III (1462-1505). Эта фраза породила мессианскую традицию (и очень мощную). Особенно сильным было ее влияние на духовную жизнь Москвы. В XVII в. мессианская традиция приобрела такое безоговорочное влияние, что митрополит Никон Новгородский — после избрания на патриарший престол в 1652 г. — добился изменения некоторых церковных обрядов. Теперь прихожане любой церковной общины должны были отдавать поясные поклоны (а не земные) и креститься «тремя перстами» (троеперстное крестное знамение), а не двумя. Реформам Никона дали ход, и они были хорошо продуманы. Но попытка патриарха уподобить русские церковные обряды богослужебной практике греческой церкви была встречена значительной частью общества враждебно. По Руси поползли подозрения, что на самом деле Никон — пособник западной церкви.

Связанный с именем Никона церковный раскол повлек за собой трагические последствия для религиозной жизни Руси. Те, кто наотрез отказались принять реформы — их называли «старообрядцами», — оказались в оппозиции официальной Никоновой церкви и государству. В большинстве городов консервативно настроенные миряне и патриоты «истинно русской веры» тоже стали своего рода оппозиционерами: они решили жить вне установлений церкви и государства. Многие из них расценивали малейшую уступку государству или официальной церкви как сделку со злом. Люди все чаще обращались к закону совести, а не к государству или клиру. Это было настоящее поветрие. Несокрушимая сила духа первых раскольников отразилась в «Житии протопопа Аввакума» (написанном им самим). Аввакум, живописуя реформы Никона, называет их «делами дьявола» и в конце концов призывает читателя: «Сказывай, небось, больше совесть крепко держи».

Нравственный лексикон советской эпохи заимствован из православной традиции и отчасти у стоической школы. Для интеллигенции, напомним, «школой нравственности» была еще и русская литература. Литература нового времени возникла в России позднее, чем на Западе. С самого начала ее главным интересом стало «этическое измерение». Развитие души, нравственное просвещение и обращение к совести читателя — сквозная тема литературы XIX в.

Здесь важную роль сыграл Александр Сергеевич Пушкин — он создал образ писателя-пророка, вдохновленного Богом. Вот строки стихотворения «Пророк» (1826): «В пустыне мрачной я влачился, — / И шестикрылый серафим на перепутье мне явился». И что же про¬изнес Божий посланник? «И Бога глас ко мне воззвал: / «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, / Исполнись волею моей / И, обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей». Хотя сам Пушкин отнюдь не вел высокоморальной жизни библейского прозорливца, последующие литераторы (например Гоголь, Лермонтов, Достоевский и философ Владимир Соловьев) представили его жизнь именно как подобную житию пророка. Так, под влиянием Пушкина образ «писателя-пророка» занял прочные позиции в русской литературе. Кроме того, литература играла роль своеобразного «общественного глашатая», так как в монархической России отсутствовала оппозиционная партия, которая предоставляла бы поле для политических дебатов.

В общем, влияние Пушкина на русскую литературу было разноплановым. Тема дружбы занимает особое место в его «поэтическом» мировоззрении. В стихотворении «19 октября» (1825) поэт восклицает: «Друзья мои, прекрасен наш союз!». Дружба идеализировалась сначала русским дворянством, а затем советской интеллигенцией. Пушкин много писал о совести и наделил ее статусом литературной темы. Его царь Борис (пьеса «Борис Годунов», 1825) — образ правителя, испытывающего нравственные угрызения: «Ах! Чувствую: ни¬что не может нас / Среди мирских печалей успокоить; / Ничто, ничто... едина разве совесть... / Да, жалок тот, в ком совесть нечиста!». В «Скупом рыцаре» (1830) совесть — «когтистый зверь, скребущий сердце, совесть, / Незваный гость, докучный собеседник, / Заимодавец грубый эта ведьма, / От коей меркнет месяц и могилы».

В произведениях многих великих писателей — корифеев русской литературы — отразились христианские ценности. Гоголь, Достоевский и Толстой черпали вдохновение в знаменитом Оптинском монастыре (местечко Оптина Пустынь в Калужской губернии). Так они впитали древнюю исихатскую традицию. Гоголь увлекался чтением сочинений монаха-отшельника VII в. Иоанна Синайского, когда работал над «Мертвыми душами», и он видел в написании своего произведения исполнение миссии, возложенной на него Богом. Достоевский беседовал со старцем отцом Амвросием. Монах Амвросий стал прототипом отца Зосимы в «Братьях Карамазовых» (1880). В образе Зосимы читатели уже советской поры могли обнаружить версию исихазма, характерную для XIX в. Лев Толстой был религиозным человеком, хотя в пожилые годы относился к русской православной церкви весьма скептически. Его взгляды стали до такой степени радикальными, что Ленин характеризовал его как « протобольшевика».

Достоевский — исследователь человеческой души, это центральная тема его творчества. Его всегда живо интересовала природа преступления: что происходит с человеком, преступившим нравственный порог? В молодости Достоевский вступил в оппозиционный социалистический кружок. В 1849 г. его арестовали. Следующие четыре года писатель провел в сибирской каторге. Его тюремный опыт — материал для «Записок из Мертвого дома» (1862). Достоевский убежден: в сердце даже самого законченного злодея сохраняется что-то доброе. В романе «Преступление и наказание» (1866) предмет художественного исследования — студент Родион Раскольников (точнее, внутренняя жизнь его души). Раскольников убил старуху-процентщицу из любопытства: что же такое случится, если он перешагнет через закон морали? В другом произведении Достоевского, романе «Бесы», образ Ставрогина — это психологический портрет человека, презирающего традиционную мораль.

Лев Толстой изучал природу человеческой нравственности. В периодизации его творчества главное мерило — обращение автора к религии. Есть «время до» (когда Толстой пишет «Войну и мир» и «Анну Каренину»). И есть «время после» («Исповедь», «Смерть Ивана Ильича» и последний большой роман Толстого «Воскресение»). Впрочем, сторонником «естественного закона» (то есть классической доктрины) писатель был всегда. Это проявляется и в период, отмеченный нами как «до», и в период «после». В «Анне Карениной» читатель невольно противопоставляет судьбу Анны (ее связь с Вронским и самоубийство) и жизнь Дмитрия Левина. Левина тревожат духовные вопросы, и жизнь его движется в верном русле. Эпиграф романа — библейская цитата «Мне отмщение, и Аз воздам» (что подразумевает: «зло само карает себя»). Эхо этой фразы — в романе «Воскресение». Помещик в ходе судебного дела узнает в подсудимой — падшей женщине — девушку, которую он когда-то совратил, чем и подтолкнул к преступлению. «Воскресение» — это тоже история о последствиях нравственных преступлений. Но в отличие от «Анны Карениной» в романе «Воскресение» Толстой не только дает образцы нравственного поведения, но и придерживается определенного рода христианского морального учения.

Какова плата за преступление нравственных норм? Этот вопрос интересовал Николая Лескова, еще одного писателя с интересом к религии. В повести «Леди Макбет Мценского уезда» купчиха Катерина Львовна Измайлова со скуки заводит себе молодого любовника Сергея. После они вдвоем убивают ее мужа и племянника. Перед читателем — нравственная гибель Катерины Львовны и ее любовника. Преступников ссылают на каторгу, где Сергей находит себе новых подруг. В ответ на обвинение, что он ведет себя с купчихой Измайловой бессовестно, Сергей заявляет: «Что мне тут еще совеститься! Я ее, может, и никогда не любил».

Темы, связанные с проблемой духовности, активно использовали русские художники. На Николая Ге (1831-1894), глубокое и сильное впечатление произвели произведения Толстого. Полотно Ге «Что есть истина?» (написано в 1890 г.) изображает Христа в тот момент, когда Он стоит перед Пилатом. Вообще, фигура Понтия Пилата заинтриговывала некоторых советских писателей. Самый знаменитый пример — булгаковский Пилат в романе «Мастер и Маргарита». (Впрочем, картина Ге подтверждает: интерес к этой теме отнюдь не феномен советской эпохи.) Ге изображал и Иуду Искариота. Его картина «Совесть. Иуда» (1891) выражает, видимо, следующее: престу¬пление Иуды против Христа стало причиной бесконечного одиноче¬ства несчастного предателя.

Насколько можно судить, тема нарушения нравственного закона зачаровывала, словно притягивала русских писателей XIX в. Причину следует искать в обществе того времени. Очевидно, твердые нравственные установки не входили в число его достоинств. Гоголь, Достоевский и Толстой пережили глубокое разочарование, потому что их собственная жизнь была далека от их же идеалов. Несмотря на усилия, искреннюю веру и духовную проникновенность русской литературы XIX в., общество того времени было не так уж религиозно, чему имеется множество подтверждений. В «Исповеди» Толстой говорит, что религиозная догма далека от жизни и независима от нее. Верующие, утверждает писатель, в большинстве своем тупы, жестокосердны и не имеют никакого понятия о морали. Между тем, честность, прямодушие, нравственность и природную порядочность можно найти в людях, вроде бы неверующих. Минет десять или чуть более лет, и писатель-либерал Александр Изгоев напишет о студенчестве: «Испорченные плотскими позывами юноши. Их воззрения на мораль ни в каком виде не назовешь здоровыми». Подобные тенденции нарастали в среде русской интеллигенции, которая сформировалась как раз в конце XIX в. Духовный кризис, «надлом» отдалил этих людей от веры и религии. Богослов Сергей Булгаков вспоминал, как в юности он в мгновение ока утратил веру в идеалы и сдался без боя: «Я оказался отрочески беспомощен перед неверием и в наивно¬сти мог считать... что есть единственно возможная и существующая форма мировоззрения для «умных» людей».

Поиски жизненных ценностей приводили русских писателей не только к православию, но и «к простому народу» (что, по условиям тогдашней действительности, значит «к крестьянам»). Радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790) предлагает читателю описание народной жизни в стиле Руссо: честные в своей природной невинности крестьяне противопоставлены испорченным господам. Повесть Карамзина «Бедная Лиза» (1792) написана в духе сентиментальной пасторали. К середине XIX в. идеализированное крестьянство превратилось в одну из ведущих тем русской литературы, сложился «новый тип героя». Отметим здесь Дмитрия Григоровича (его «Деревню», 1846) и И. С. Тургенева с «Записками охотника» (годом позже). В «Записках охотника» чистые, неиспорченные крестьяне — это очень сильный образ. Принцип «связь добра и доброты с персонажем, непременно являющимся крестьянином», прослеживается в великих романах Толстого. Жизненный опыт крестьянина из народа более непосредственный и более «настоящий», чем у образованного человека. Достоевский в свою очередь с подозрительностью относил¬ся к некоторым явлениям современности: вернувшись из сибирской ссылки, он примкнул к кружку писателей, известных как почвенни¬ки. Почвенники хотели, чтобы искусственная поверхностная жизнь представителей образованного общества прониклась духом «почвы», народа.

Subscribe
promo ace1962 march 11, 2014 13:57 8
Buy for 100 tokens
Данный документ является одним из немногих документов Древнейшей Цивилизации, которые могут пролить свет на причины Последней Войны и последующей гибели Древнейшей Цивилизации Письмо патриота президенту Путину Дорогой президент Путин! Владимир Владимирович! Мы, патриоты России с восторгом…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments